Дзержинск - город шахтеров

Сегодня: Вторник, 22.08.2017

Сказ о том, как ПОРА на Русь пришла (ч. 13)

Дата: 11.08.2017 Просмотров: 76 Блоггер tihon-skorbiaschy0

Туманов, председатель московской городской организации коммунистов, являющийся первым заместителем Тюханова, тронул своего выступающего шефа, и несколько раз беспардонно дёрнул за рукав:

- Это же текст из вашей приветственной речи, когда вы встречали наших монгольских товарищей. Но, конечно, они всё равно не поняли, но здесь же – Москва.

Тюханов посмотрел на него изменившимся, ставшим вдруг необъяснимо тяжёлым взглядом, потом вздохнул и вновь обратился к электорату, ждущему от него чистых и правильных слов:

- Дорогие москвичи и гости столицы, сегодня, в начале нового тысячелетия, в начале новой эпохи Водолея, благотворной для русского народа, мы осуждали, осуждаем, и будем осуждать религиозный шабаш, этот массовый приступ безумия, творившийся в сердце нашей Родины. Наши товарищи, из далёкой Монголии, говорят, что сегодня нельзя доказать существование богов и демонов всего только по одной причине. События, произошедшие на площади, лишний раз подчеркнули правильность выводов наших монгольских товарищей: прибывшие посланцы Севера являются проходимцами, не желающими соблюдать государственные законы.

 

Сзади послышался скрип от быстрого человеческого шага, Джон оглянулся – мимо него, в сторону каменной могилы, пробежал недостающий член монгольской делегации. Став подле Мавзолея, он начал размахивать руками, непрестанно радостно подпрыгивая, и крича:

- Вода! Вода пошла!

Делегация монгольских товарищей в спешном порядке засобиралась, и, не оглядываясь, направилась к лестнице. Тюханов, прервав выступление, скороговоркой обратился к ним:

- Товарищи, товарищи, вы куда?

- Революция кончилась. Наверное, Натана Иванов воду включила.

- А как же товарищ Ленин? - с явным изумлением спросил Тюханов.

- Вода! Вода! Чай надо! По чаю, мы соскучились. Потом Ленин.

Секретарь компартии, удручающе покачал им вслед головой, и, подняв мегафон, вновь продолжил пламенную речь:

- Видите, что сделала «меховая» революция с нашими товарищами – почти полное обезвоживание организма. Вдобавок одна только мысль о приближающихся холодах крещенских морозов сжимает монгольские сердца без ритуального чая.

Джон отбежал в сторону, уступая дорогу делегации из дружественной страны. Монгол, принёсший добрую весть, толкнув товарища локтём, кивнул на пса:

- Подожди! Смотри, какая хорошая собака! Вот бы моему отцу такую! - он приостановился, сунул руку в карман, достал конфету, развернул, и, присев, протянул её Джону:

- Возьми, собака.

 

Пёс вильнул хвостом, притупляя человеческую бдительность, носом потянул воздух – напоминало хозяйское лакомство, конфеты «Ирис».

- Мне бы косточку сейчас, - пробормотал про себя он. - Знаем мы вас, насмотрелись за эти дни, - Джон подвел черту под чужим подозрительным жестом. - Улещивать все мастера, - и, на всякий случай, сделал несколько шагов назад. Молодой человек от неожиданности вскочил: он никогда не видел, и даже не слышал, чтобы собака могла ходить задом наперед.

- Да ты что?! - возбужденно вскрикнул второй монгол. - Это же самый настоящий собчак41!

 

41 На жаргоне чукчей: выбракованный пес, не пригодный ходить даже в упряжке, от которого никакой пользы быть не может, только расходы на кормежку (Ю. Шутов, «Собчачье сердце»).

 

Джон от такого неожиданного оскорбления, где стоял – там и плюхнулся задом прямо на лед, переводя в недоумении глаза с одного монгольского товарища на другого:

- Вот и вся горькая правда о лучших чертах человеческого характера. Вокруг одна фальшь – никому верить нельзя. Сколько живых примеров я повстречал в революционном лагере за эти дни, подтверждающих факты двуличия наших старших братьев! Тугулук ежедневно в одиночку умудрялся обманывать всех.

Присмотревшись к Товодворской, можно подумать, что в ее характере вообще нет ничего человеческого, а ведет себя она, словно одинокая сука, отбившаяся от стаи.

На что был хорош Тынанто – какого Лазаря пел, а уехал, даже не попрощавшись. У Тюханова единственная черта развита хорошо – болтливость, из-за этого с ним никуда ходить нельзя: ни на охоту, ни на рыбалку – всех распугает.

Я мог бы часами обнажать человеческие души, но…

 

Спохватившись, Джон уселся удобнее, оскалился и с удивлением глухо зарычал:

- Какая наглость?! Меня, коренного москвича, «собчаком» обзывать? Сам ты – сохатый! Пока Ленина посмотришь, пока домой вернешься – все стены в юрте рогами украсятся. Потомок красного Цеденбала променял Ильича на чашку чая. Приехал на мою историческую Родину и еще хамит! Мой хозяин, со своими диссертациями, один сможет заменить ваш любой научно-исследовательский институт.

«Собчак»?!

Чтобы тебе на обратной дороге настоящий «собчак» вцепился в…

Джон привстал, сделал шаг в сторону оскорбившего его монгола, и, повысив голос, добавил:

- Иди отсюда, пока я сам не вцепился…

 

Парень посмотрел на удаляющуюся группу, сунул конфету в рот, и, кивнув товарищу, побежал догонять своих товарищей.

Пёс вздохнул:

- И в чем я оказался не прав? Вот и вся людская доброта. Подобные развязные типы встречались даже среди знакомых моего хозяина, но никто не позволял себе такой вольности.

Судить и спорить о человеческой доброте, которой не существует в Природе, можно часами. И даже можно было бы написать многостраничные монографии, или издать многотомные труды людей, с больной психикой, и не могущих даже отличить штыковую лопату от совковой, но с упоением рассказывающих о всепобеждающей победе Добра над Злом.

 

А кто это видел?

Куда ни кинь взор – везде сплошная ложь и показуха.

Ох, бедные люди! Вся человеческая жизнь держится на мифах. Навыдумывали красивых сказок, и тешат ими друг друга, словно раса извращенцев. Фу! - Джон мотнул головой. - Каких только слов не изобрели люди, чтобы спрятать свои чувства за ними. Кругом серая беспросветность: говорят одно, а делают другое.

Вчера говорили, что детей любят, осыпали несмышленышей лаской и посулами, а их родителей расстреливали. Сегодня играют в демократию: выбирают одних, вроде бы порядочных законотворцев, а законы пишут совершенно другие личности – никчемные, подлые, и порой трусливые.

 

Внезапно перед глазами встала картина десятидневной давности, когда совершенно чужой человек, встретившийся ему в первый день поисков свободы, накормил его нормальным съедобным бутербродом. Джон тоскливо вздохнул: «Не все люди – суки», и оглянулся – вокруг никого, только возле каменной могилы люди слушали оратора, размахивающего кулаком в перчатке из мягкой лайки с темной меховой оторочкой. Мужики, в одинаковой одежде и со странными палками в руках, уже скрылись за ближайшей башней. К тому месту, откуда они начинали движение, подъезжали длинные машины, и из них выходили дворники, слишком много дворников. Это уже целое нашествие субчиков, вечно чем-то недовольных, и больно бьющихся мётлами. Отвратительная порода людей, тем не менее, ходит в халатах революционного цвета. Он вздрогнул, то ли от воспоминаний о недавно пережитых незаслуженных побоях, нанесенных распоясавшимися дворниками, то ли от утреннего мороза, продолжавшего щипать подошвы лап, выгоняя остатки жидкости из тела. Он поднял переднюю лапу, почесал об неё озябший нос, и побежал к ёлочкам.

 

- Сколько новых странных запахов я узнал, пока мы тут сражались за свободу, - пробормотал Джон. Неожиданно уловил очень знакомый запах. - Не может быть! - воскликнул он, радостно забегав между деревьями, вспоминая, что где-то здесь Тынанто построил иглу, о которой Джон забыл, расстроившись из-за неожиданного окончания революции. Внезапно запах пропал. Пёс пытался среди сотен чужих запахов отыскать всего лишь один, который стал близок ему с первых дней его ухода из дома. Радость сменилась отчаянием. Джон завертелся юлой, заметался вправо-влево, пробежал вдоль стены в сторону каменной могилы. Он растерянно крутил головой по сторонам: чтобы обладатель девяти медалей потерял след – кому скажи – засмеют!

 

Вдруг откуда-то послышался еле уловимый стук. Он не мог ошибиться. Одно дело – потерять старый след, и совершенно другое – услышать звук. Это же две большие разницы! Он, правда, не понял – в какой стороне раздался шум, поэтому начал неспеша интуитивно двигаться в дальний угол могилы.

Пройдя каменное квадратное изваяние, наверху которого стояла человеческая голова с бородкой, Джон остановился, прислушиваясь. Уже не чуждый звук был ему подвластен – земля начала дрожать, вибрируя под лапами. Пёс, вдруг вспомнив, зачем он вообще прибежал сюда, подошёл к стене крепости, и поднял ногу…

Облегчённо вздохнув, он отогнал назойливую мысль о том, что, где-то в доме, на перекрёстке улицы Неглинной и Театрального проспекта, его может ждать тёплая пища, мягкий коврик и ласковое слово. Повинуясь охотничьему инстинкту, он, немного побегав, остановился в трёх-четырёх шагах от головы с усами, попытался рыть лапами, но утоптанный снег не поддавался. Уже недалёкий стук слышался – под лапами Джона сотрясалась земля от частых ударов. Неизвестность пугала, заставляя Джона медленно наливаться яростью. Не в состоянии понять, что может здесь, в мире мёртвых, твориться, он заскулил от своего бессилия. А когда стал ощущать удары снизу по лапам, то зарычал, и отошёл в сторону, где усиливающаяся вибрация ощущалась не так сильно.

 

- Кто-то пробивается снизу в наш мир, - подумал Джон, испуганно оглядываясь. - Убежать? Убежать всегда успею. Вообще-то я никогда не считался любопытной собакой, по крайней мере, так всегда говорил хозяин, расчесывая меня в свой выходной день.

Он отошёл еще на несколько шагов, присел, и, задрав голову, протяжно громко завыл: «В-о-о-у-у-у-у-у». Ему, со вчерашнего вечера, хотелось выть после услышанной новости, рассказанной Дао об окончании революции. И если ночью, он упорно подавлял свой инстинкт, то сейчас, дав волю чувствам, усиленным обидой за потерянное время, Джон во всю мощь своих собачьих лёгких пытался рассказать о существующей несправедливости, о…

- Пошла вон, сука! - с верха могилы раздался командный голос мужчины с мегафоном в руке. Хотя Джон никогда не подходил близко к этому человеку, долго говорившему каждый день на другой площади, но он ему с самого начала революции не понравился.

 

Крик души прервался, остановившись комом в горле от такого чудовищного ругательства. Пёс развернулся, удивлённо посмотрел вверх. Отряхнувшись, словно сбрасывая с себя новую грязь человеческой мудрости, он громко, с достоинством, отгавкнулся:

- Ну, и противный же ты мужик, сам баба базарная! Мыркыргчыргын42! - выругался, сам удивляясь новым словам, которым, с необыкновенной лёгкостью, научился у революционеров. Хотел ещё добавить пару мерзопакостных оборотов из русской словесности, особо пользовавшихся популярностью по обе стороны баррикад, но, в это время, недалеко от него, земля провалилась, и из образовавшейся ямы рвануло вверх облако пара, затем снизу раздались людские голоса.

 

42 Чукотское ругательство.

 

Пес отскочил, испугавшись, и не понимая – кто мог жить под землей, возле каменной могилы. Джон смерил взглядом расстояние до Мавзолея, и ему стало не по себе – он понял: чей прах стремится проникнуть в наш мир. Он оскалился, шерсть на загривке поднялась – пусть любой увидит, что с Джоном шутки плохи. Было потянулся – посмотреть, но клубы пара еще мешали. Противный мужик с товарищами от неожиданности отпрянули от края Мавзолея. Кто-то с ужасом вскрикнул: «Иосиф Виссарионович восстал!».

Оправившись от первого шока, элита Компартии вновь потянулась к краю парапета, наиболее любопытные, перегнулись через него, и, сбившись в кучу, пытались заглянуть внутрь провала. Однако тщетны были их попытки. Тихо стало возле Мавзолея, лишь были слышны свистящие звуки метел, в руках приближающихся усердных дворников, да усиливающаяся возня, доносящаяся из-под земли. По рядам присутствующих побежали мыслимые и немыслимые предположения.

- Свобода!

 

- Всем пришёл… конец!

- Да, чукчи ушли, песец пришел! - кто-то, с горечью в голосе, громко съязвил.

- Ну, теперь экономика нашего региона зашагает семимильными шагами вперёд к своему будущему! - радостно выкрикнул представитель одного северного региона.

Тюханов оглянулся на него, подумал: «Не говори: гоп», потом незаметно перекрестился, и невнятно со вздохом пробормотал: «Не приведи Господи». Стоящий рядом с ним, помощник отвернулся от своего шефа, и прошептал: «О боже, яви чудо».

Пёс охладил свой воинственный пыл, присел, и вновь потянулся носом к провалу, пытаясь учуять, что-нибудь знакомое, могущее оживить его память, но усиливающиеся запахи были: чужие, отталкивающие, и явно не революционные.

Участники митинга, увидевшие, что Тюханов с товарищами перешли на другую сторону трибуны, и, влекомые любопытством, начали обходить Мавзолей. Джону подобное соседство, естественно, не понравилось. Отбежав к стене, он начал следить за приближающимися людьми, чья осторожность преобладала над любопытством – они остановились всего в паре метров от ямы, не решаясь подойти ближе.

 

Из провала наверх начала карабкаться какая-то темная масса, очертанием смутно напоминавшая человека. Толпа охнула, передние шеренги попробовали шагнуть назад, но безрезультатно – в своём желании узнать причину любопытства первого секретаря, задние ряды, плечо к плечу, стояли монолитным скальным хребтом.

У человека, пытавшегося выбраться из ямы, свалилась шапка с головы.

- Ничего себе?! - удивлённо воскликнул Тюханов. - Сам господин Гоцковский к нам пожаловал! - и, не удержавшись, чтобы не сыронизировать, спросил. - Вас черти соизволили к нам на побывку отпустить, или как?

- Товарищи, помогите! - взмолился банкир, в кровь расцарапанные руки, которого беспомощно скользили по обледенелому краю ямы.

- Тамбовский волк тебе товарищ! - крикнул Тюханов в мегафон.

- Господа!

- Тем более!

- Окажу финансовую помощь!

- В партию вступишь?! - мегафон моментально исторг из себя встречное предложение.

 

- Куда угодно! - сорвался на фальцет Гоцковский, и рухнул снова на дно ямы.

- Помогите ему, товарищи, - распорядился Тюханов. Толпа обступила провал. Тут же связали три брючных ремня, и, опуская их вниз, кто-то крикнул: «Держи!».

Только Гоцковский показался, как несколько человек подхватили его, и буквально выдернули из ямы. Тюханов, довольно улыбаясь, дал команду:

- Не отпускайте этого господина, крепче держите. Он обещал заявление написать.

Товарищи повели Гоцковского на трибуну. Неожиданно из ямы раздались крики:

- А мы?! А нас?!

Тюханов в мегафон:

- Сколько вас?

- Двое!

- Кто такие будете?

В ответ прозвучали весьма известные фамилии. Мегафон озвучил уже знакомое предложение:

- В партию вступите?

- В какую!

- В самую рабочую и справедливую.

- Да-а-а-а!

- Друзья, помогите нашим товарищам…

 

Джон посмотрел на крышу могилы – там радующийся, со слезами на глазах, товарищ Гоцковский что-то писал на листке бумаги, одновременно повествуя о неожиданной находке в Сенатской башне старой карты тайных ходов, и своих приключениях в подземелье. Под конец рассказа, он заявил, очевидно, имея в виду, что он все-таки сумел выбраться из осажденного Кремля: «Кто ищет – тот всегда найдет». Тюханов по-дружески похлопал его по плечу: «Ты прав, как никогда в своей жизни! Теперь вы все с нами надолго».

Джону не были интересны дальнейшие события, и он не стал дожидаться, когда вытащат из ямы остальных будущих коммунистов, но перед тем, как уйти, огрызнулся на мужичонку, стоящего на могиле и пытавшегося попасть в него снежком. Затем развернулся и сделал несколько движений лапами, будто загребал «что-то», после чего, издав победный лай, начал степенно удаляться.

 

* * *

 

Неожиданно Джон вспомнил, как недавно, найдя один знакомый запах, непростительно быстро потерял его. Вернувшись примерно на то место, где случилась с ним эта оказия, он снова упорно завертелся, забегал между ёлками, пытаясь оправдаться в собственных глазах. И вдруг – нашёл! Не запах – след вожака! Не такой, чтобы свежий след, но довольно устойчивый. Но самого Тынанто нигде не видно. Уткнувшись носом в снег, пёс пошёл по следу, пока не остановился перед кучей снега под елью. Джон оббежал дерево – след не выходил за его пределы. Он не был охотничьим псом – просто умным, поэтому, обойдя ель со всех сторон, обсмотрел ветви – никого. Позвал – тишина. Позвал громче, но тишина осталась неизменной. Вернулся к следу, и начал раскапывать кучу – запах усилился. Он остановился, осмотрелся, и понял – это же их бывший снежный дом, только почему-то обвалившийся на Тынанто. Он ещё яростнее заработал лапами, и вскоре откопал его. Вожак спал беспробудным сном, не ведая, что революция закончилась, и площадь опустела. А Джон, его верный друг, уже распрощался с Дао, и, наверное, навсегда. Пёс слегка тронул его лапой – Тынанто не хотел просыпаться.

 

- Странно, отчего он так крепко спит? Очевидно, сильно устал. А может быть, выпил, или того хуже, опять мухоморами баловались? - Джон медленно принюхался. - Удивительно, трезв, как стеклышко. Нужно быстрее будить – вот-вот пойдут люди в форме, и если найдут его, то могут арестовать, а ведь революционерам, борющимся за счастье народа, особенно, в последние годы, живётся совсем не сладко.

Верный пёс двумя лапами толкнул спящего вожака в грудь, но тот не среагировал. Он заскулил, засуетился, спасая жизнь, которую уже нельзя было спасти. Джон стал лизать его лицо, но эта попытка оказалась тщетной – Тынанто упорно не хотел просыпаться. Пёс, разгорячённый подобным невниманием к себе, отскочил, крикнул: «Просыпайся!», потом схватил зубами рукав кухлянки и вытянул своего друга из сугроба. Тынанто не шевелился.

Что-то непонятное и страшное витало в воздухе. И тут Джон понял, почему его лицо казалось холодным и застывшим. Пёс впервые так близко столкнулся со смертью. Он обращал внимание, что его хозяин уважительно относился к ней, называя Её Величеством. Странный и непонятный уход близкого ему человека в мир теней. Ещё вчера утром Тынанто ласкал его, а сразу после обеда, того же дня, Джон спал в ногах вожака, забравшись под кухлянку, ничего не подозревая: ни о приближающейся кончине друга, ни об окончании революции. Разве что нехорошие предчувствия трогали собачью душу. Он вновь несколько раз лизнул лицо – без изменений.

 

Джон несколько раз обернулся вокруг себя, осматриваясь, но ничего подозрительного не заметил, затем очень тонко и осторожно понюхал рот умершего, пытаясь запомнить запах смерти – мало ли чего ещё в жизни может случиться. Но Её Величество не имело запаха.

- Странно, - подумал пёс, - а как же мне её узнать, когда она начнёт охотиться за мной?

Он на несколько шагов отошёл от Тынанто, развернувшись, сел к нему спиной, не зная, что в таких случаях нужно делать. И вдруг, вопреки его желанию, из горла рванул вой. Джон завыл, во всю мощь своих собачьих лёгких. Но это был не просто вой – песнь предков зависла в морозном воздухе, наполняя изумлением человеческие сердца. И звуки этой, не совсем простой, песни заполнили площадь, прося Смерть вернуться и отдать Тынанто то, что она забрала, потому как несправедливо забирать жизнь у молодых и добрых людей. И чем дольше он выл, тем, казалось, дальше улетали его мысли от площади, от Тынанто. Он пытался мысленно догнать Дао, и рассказать тому о случившейся беде. Джон многое мог поведать, переложив впечатления последних дней на доступный ему язык, но не хватало слов – чувства собачьей души начали душить его, и он стал задыхаться, судорожно хватая пастью морозный воздух.

 

Прервав свою песнь, он опустил голову и увидел приближающихся к нему, с разных сторон, двух краснорожих мужиков с огромными сачками. Это были санитары города, о которых, в своё время, предупреждал Полкан: «Хуже лесных волков».

- Ну-ну, коровы на льду, посмотрим, кто кого догонит, - пробормотал Джон. Оглянулся на Тынанто, не смог сдержаться – подбежал к нему, на прощание лизнул в лицо, слезы навернулись на глаза, а он ничего уже не мог сделать, кроме как прошептать: «Прощай, друг». Затем забежал за ель, пробежал вдоль стены, и выскочил в паре десятков метров от ловцов, предоставив им возможность обругать его сукой. Услышав второй раз, за сегодня, подобное ругательство в свой адрес, он крайне возмутился, но предпочел не останавливаться и не огрызаться – с дуроломами связываться – только время напрасно терять. Пес просто перешёл на более спокойный шаг, и, огибая Никольскую башню, начал неспеша удаляться от них, не теряя при этом личного достоинства.

Джон резко среагировал, повернув голову, на шум открываемых ворот, и тут же добавил прыти, увидев, как из них повалила многочисленная толпа. Проскочив на угол башни, и, убедившись, что угроза отсутствует, он остановился, и начал наблюдать за ликующими контрреволюционерами.

 

- Да, сегодня на их улице праздник, а борцам за свободу, наверное, придется месяца два добираться домой, если не дольше.

На него никто не обращал внимания, не гнал, не матерился, хотя до толпы было не больше трех метров. Но существовала опасность – краснорожие «санитары» могут незаметно подкрасться к нему. Поэтому Джон не стал лишний раз испытывать судьбу, несмотря на любопытство, которое его разбирало – он хотел посмотреть: как, на первых порах, будут вести себя люди, получив долгожданную свободу? Станут ли они так же отчаянно веселиться, словно собаки, спущенные с поводка?

В животе у Джона вдруг неожиданно заурчало – со вчерашнего вечера даже косточки не лизнул. Пес вздохнул:

- Пора домой. А все-таки хороший смысл у этих слов. От одной только мысли о возвращении на свое место, становится тепло и приятно, - Джон остановился, повернулся и посмотрел на площадь, постепенно заполняющуюся людьми. - А как же свобода? А борьба за нее? На обеих площадях много говорили и о свободе, и о демократии – вроде бы об одном и том же, но, при этом со злобой смотрели друг на друга. Как-то не по-соседски вышло у этих радетелей за права человека?! Этот раз им не удалось, может быть, в следующий – получится? Тогда и нам, собакам, свободы подбросят. - И мысли понесли Джона в недалекое будущее, где он часами играет со своим хозяином, принося ему палочку, ловя кольца на лету, и ежеминутно слушая слово одобрения своих поступков: «Хорошо», за которым он уже соскучился.

 

- Домой, так домой, - Джон повернулся и остолбенел от удивления – на расстоянии пяти метров, в его сторону направлялась старая знакомая Товодворская. Придя в себя, он двинулся в сторону, намереваясь обогнуть ее. Товодворская остановилась, всплеснув руками: «Песик, милый, а я тебя узнала! Ты не выполнил приказ, отказавшись меня укусить. Ты – герой! Ты достоин награды. Поехали со мной, будешь жить на моей даче», и зацокала языком, пытаясь подманить собаку.

Если бы у Джона в желудке было хоть одно маковое зернышко, то его определенно стошнило от одного видения, когда он пытается вцепиться в ее ногу. Тело передернуло от этой ужасной мысли, и, вокруг оглянувшись, он ответил:

- Что радуешься, недобитая контра? Потерпи немного – скоро придет наш час, а ты, старая моржиха, так и останешься витать в своих мизантропических мирах, или в мизантропных? Да Тэнантомгын и с ней, и с ее мечтами! - Джон вздохнул, сожалея, что слишком много узнал нового о людях, чего не стоит знать собакам, даже если они считаются элитой породы. Повернувшись, он поплелся, отягощенный думами о своих старших братьях. Вслед же неслось:

 

- Песик, песик, ну, куда же ты? Вернись, сука, я сказала!

Недалеко от него упал кусок ледышки. Этого Джон простить уже не мог – третий раз за сутки подвергнуться чудовищному оскорблению, одной охоте на него и попытке избиения, хотя часам на башне еще не скоро отбивать полдень. Он развернулся и медленно пошел на сближение, наливаясь злобой:

- Я, конечно, терплю законы, но мне кажется, что пришел твой долгожданный час, сапожница! О, как я хотел бы, чтобы сейчас с ней в один ряд встали и два краснорожих «санитара», и тот руководитель, с мегафоном в руках! Я всех этикету научил бы! Одновременно! За один урок! Кое-кто лишился бы кое-чего – этому меня никто не обучал, это из моей родословной понятно.

За пару метров от нее, Джон осклабился и прорычал:

- Ну, что, недолеченная мымра, придется отвечать за свои слова. Твоя справка для меня – не помеха! Пришла пора. Причем здесь «Пора»? - неожиданно мелькнувшая мысль, вдруг заслонила проснувшееся дикое желание увидеть, вопреки отвращению, какого цвета кровь у контрреволюционеров. Крутанув головой, отгоняя воспоминание о днях вчерашних, он продолжил. - И твоя насквозь хамская душонка выглянула из-за кипы дипломов, благодаря которым, ты бьешь себя в грудь: «Я – самая умная, я – самая образованная, я – самая, самая…». Да, каким быдляцким твое сознание с рождения было, таким оно и осталось, несмотря на самопровозглашенную богоизбранность! Потому как от человечности в тебе не осталось и следа, и ты больше похожа на собаку, чем любая собака сама на себя.

 

Джона разобрал безудержный смех, и он, отбросив попытку попробовать на вкус оголтелую контрреволюционерку, сел и начал смеяться так, как только может смеяться великодушный пес, одержав победу над достойным противником.

Товодворская, видя, что попытка приручения незнакомой собаки принимает неожиданный поворот, псу показала спину, и пустилась бегом в сторону толпы людей, продолжающих покидать Кремль. Джон, вдоволь насмеявшись, встал, перевел дух, успокаивая себя:

- Так-то лучше. Революция уже закончилась, а я ведь не мстительный.

Он отошел лишь на пару шагов, как снова встретил знакомую, вернее не его, а Тынанто. Воспоминание о Тынанто больно резануло по ранимой собачьей душе. Он часто рассказывал: какая красавица – неожиданно встретившаяся городская чукчанка, что хорошо было бы увезти ее в далекий Уэлен, где она родила бы ему троих мальчиков, а то, может быть, и больше. Джон молча слушал озвученные мечты своего нового вожака, и никогда не возражал – пусть балует воображение. Однажды, правда, Джон чуть было не сорвался, и в сердцах не ответил Тынанто, что таких красавиц он может увозить десятками в свой Уэлен с любого городского рынка, особенно с «Черкизона». Но так, как у Джона было хорошее воспитание, поэтому не стал обижать чукотского мечтателя, да и тогда дальнейшее развитие ситуации он не смог бы прогнозировать – ведь любовь между людьми – явление, которое не сможет понять ни одна собака в мире...

 

Джону ударил в нос резкий запах химии, идущий от Такамады – она была в новой шубе. Он усмехнулся – цену, наверное, заплатила за шубейку, словно она из настоящего меха?

Боль о потерянном хорошем человеке вспыхнула с новой силой. Поддавшись чувствам, Джон сделал пару шагов в сторону Такамады, с намерением отвести ее к мертвому Тынанто. Пусть увидит своими глазами: как иногда бывает в жизни. Джон вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что сейчас творится возле снежного домика Тынанто. Там стояла белого цвета машина с красными крестами. Пес знал – это «Скорая помощь», на ней увозят больных и мертвых.

- Поздно, - он рассудил про себя, - приди она немного раньше, возможно, я смог бы ей объяснить о любви Тынанто к ней. Она же чукчанка, значит, смогла бы меня понять. То, что им и нам, детям Природы, дано понять от рождения – никогда не умирает внутри нас.

Такамада, заметив пса, наблюдающего за ней, игриво помахала ему пальчиками, поцеловала своего отца в щеку, прощебетала: «Пока», и пошла в сторону бывшей заставы, где Тынанто нес службу.

 

* * *

 

Из Кремля комитетчики выходили группой, чтобы посмотреть остатки лагеря. Елена и Тыркын шли порознь, вернее, он двигался впереди, в нескольких метрах. Елена шагала, не слушая бывших соратников, и не видя ничего, кроме спины Галицкого. Горечь, от разлуки с Тимофеем, слишком тяжелым бременем легла на ее сердце. Сегодня возвышенные мысли о духовных удовольствиях отошли на второй план, уступив свое место простым человеческим чувствам: радости, желанию находиться рядом с тем, с кем она хочет. Безусловно, это и есть наивысшее проявление любви, когда отступает страх и перед смертью, и перед богами.

Выйдя из ворот, Елена посмотрела влево, и сразу увидела своего мужа, от которого отходила женщина. Ее она успела рассмотреть в профиль: сомнений быть не могло – любовница мужа. Выходит, не сплетнями секретарша апеллировала.

Подойдя сзади к мужу, она некоторое время наблюдала, как он провожал взглядом свою любовницу.

- Ну, и как – она лучше меня? - спокойно спросила Елена.

Муж вздрогнул от неожиданности, развернулся, и, рассыпаясь в сантиментах, начал здороваться, справляться о состоянии здоровья.

- Ты не ответил на мой вопрос: она лучше меня? - переспросила, игнорируя его приветствие.

- Ты о ком, дорогая? - удивленно спросил он.

- О твоей чукчанке, или японке? Мне все равно, какой она национальности.

- Я не знаю ее! У меня спросили дорогу – я показал. Разве это преступление – показать гостю дорогу к достопримечательности столицы?

- И давно у вас роман? Именно такие типы, как мой муж, выдумали сказки о нравственности, одновременно транжиря свою жизнь направо и налево, и, вместе с тем, взывая к аскетическому образу жизни, как самому чистому и высоконравственному.

- Дорогая, какой роман? Это все сплетни наших завистников. Тем более я – импотент, - муж озвучил свой последний козырь.

Елена посмотрела на него с сожалением, только было непонятно – чего ей стало больше жалко в жизни: прожитых лет с горе-мужем, престижной работы или своей квартиры на Кутузовском проспекте, которую она по глупости переписала на него.

- Как знаешь. Такамада – так Такамада, - ответила Елена ему, и, не прощаясь, пошла в сторону Мавзолея, от которого, густой толпой, шествовали последние участники митинга в честь окончания «меховой» революции. Впереди, с красным бантом на груди, шел сияющий Тюханов, держа под руки Гоцковского и Иващенко, кривящих губы фальшивой улыбкой. Елена остановилась, пропуская процессию, встретилась взглядом с бывшими членами Комитета по спасению Россию, одобряюще кивнула им, подмигнула, и показала жест одобрения – поднятый вверх большой палец руки, затем достала телефон, и нажала кнопку под цифрой один, куда она уже ввела номер Галицкого.

- Да! - ответил безразличный голос.

Елене от такой интонации стало не по себе, но она пересилила себя и спросила:

- Ты еще не пожалел, что встретил меня?

В ответ телефон взорвался радостью…

- Обожди, выслушай меня, Тимошенька! Нам нужно встретиться. Возможно, и у меня теперь появится смысл существования на Земле? Я поняла: нужно лечить не болезнь, а причину, все остальное – бессмыслица. Ты где?

- На набережной.

- Жди. Никуда не уходи…

 

* * *

 

- Всё-таки наличие девяти медалей должно накладывать определённый отпечаток на характер любого пса, - рассуждал Джон, осторожно выглядывая из-за угла музея; затем проворно оглянулся. - Стремительно пролетели десять дней. Жалко, слишком быстро революция закончилась, - он неожиданно взвизгнул от удовольствия, вспомнив последнюю встречу с Товодворской. - Действительно, веселое мероприятие – революция.

Осмотревшись еще раз внимательно, он успокоился: дорога домой была свободна, и тыл – в безопасности.

- Интересно, а как мой хозяин обрадуется? Тяжело нам, собакам, жить рядом с людьми. Когда-то мы тоже их пожалели, и решили помочь им, пока они не научатся жить. И теперь, в течение многих тысячелетий, расплачиваемся за свою доброту.

Перейдя Манежную площадь, Джон еще раз оглянулся, затем негромко произнес: «Береженного Тэнантомгын бережет». Мотнул головой, словно извиняясь у кого-то невидимого, и добавил: - Заговорился. Прошли крыловские времена. О, уже и дом виден! Отлично! И сегодня я узнаю, в чем же будет заключаться радость моего доброго хозяина! Опять – на ошейник, и – к батарее?

Всё, конец приключениям! До дома, стоящего на перекрёстке улицы Неглинной и Театрального проспекта – рукой подать, вернее, лапой. Где-то там, всего в паре подъездов от нас, живет Трифон. Может быть, я его завтра утром встречу?

Но пёс многого не знал.

Джон не знал, что хозяин, тоскуя о нём, купил щенка, как две капли похожего на него, и назвал точно таким же именем.

Он не знал, что Трифон тоже был на площади, но только в качестве советника шамана; и недавно съехал с квартиры, а сегодня отправился (по заданию своего шефа) вместе с санным поездом далеко на Север – готовиться к следующему этапу борьбы за свободу.

Джон не знал, что в центре столицы идёт отлов и отстрел (усыпление) бродячих псов, вкусивших свободы, из тех, кто, в великом множестве, собрался делать революцию. Но они-то при чем? Ведь в воздухе витал запах стойкой халявы

Джон не знал, что хозяин увидит его в окно, и в это время из-за угла раздастся выстрел.

Джон многого не знал…

 

Июнь-октябрь 2009 г.

 

Ошибка в тексте? Выделите и нажмите Ctrl+Enter!

Теги: Волк, шабаш, вожак, зло, Монгол, Иосиф Виссарионович, Собчак, акамада

Оставить комментарий

Комментарии:

Всего комментариев: 0
avatar