Дзержинск - город шахтеров

Сегодня: Вторник, 26.09.2017

Сказ о том, как ПОРА на Русь пришла (ч. 2)

Дата: 07.08.2017 Просмотров: 59 Блоггер tihon-skorbiaschy0

По всему Северу, минуя, вернее, жалея уши власти, в строжайшей секретности, ради общего дела, прокатился слух о рождении СПС, мгновенно обросший самыми невероятными подробностями о том, что недавно образованный Совет Шаманов Севера собирает народное ополчение для похода на Кремль, с целью возврата многовековых долгов. Только три полка одних чукчей, прошедших специальную подготовку в конце зимы, уже рассеялись по всей Сибири, обучая добровольцев в летних лагерях, т. е. на дальних пастбищах.

Генофонд бывшей страны Советов, следуя подробным инструкциям своих братьев, всё лето и до глубокой осени тренировался, оттачивая «Слово и дело Севера», в надежде, что вот-вот забрезжит рассвет великих перемен. И вскоре огромная армия двинется на Москву, правда, вооружена она будет только луками и стрелами, да рогатинами, с которыми раньше на умку ходил русский мужик.

 

А ещё говорили – полк добровольцев, из немногочисленных эскимосских посёлков, просочился с Аляски на нашу сторону, вооружённый винчестерами и уже на подходе их оленьи пастухи, добывшие где-то пушки. Но, во-первых, по Уставу «Русской Поры!», с огнестрельным оружием нельзя идти в поход, потому как, по причине неосторожного обращения, можно спровоцировать власть на ответные действия, чреватые пролитием крови, и, естественно, крушением грандиозного проекта. Во-вторых, чтобы не сорвать задуманное мероприятие по причине международного скандала, из-за перехода границы. Ведь «шила в мешке не утаишь» – так раньше русские говорили, собирая ясак, и при этом страшно матерясь; поэтому потомков наших бывших земляков повернули обратно от греха подальше, мягко им объяснив, что нет никакой необходимости в помощи иностранной державы, иначе священное дело обретёт сомнительную репутацию.

 

Второе по важности мероприятие, после организации и набора добровольцев, набирало силу, по мере вступления лета в свои права. На несколько километров по сторонам предстоящей трассы похода выкашивалась трава на всех возможных и невозможных полянах, и клочках земли. А сколько было набито кровавых мозолей, пока впервые пришедшие на Большую землю из арктической широты, где нет ежегодных переживаний из-за отсутствия дождя, тундровики, удивляющиеся каждому новому металлическому изделию, освоили премудрость косьбы «большим ножом на палке»!

Во всех близлежащих районах, у местных жителей сено и солома скупались, чуть ли не на корню, ведь нужны были огромные запасы сухого корма, с учётом обратной дороги. Председатели хозяйств, фермеры, довольно потирали руки – год будет удачный. Вдоль дороги на Москву пополз слух: «Пермяки – солёны уши» собираются половину России приватизировать, а под видом заготовки сухого корма, идёт комплексная экономическая оценка природных ресурсов и доходности территорий с учетом их будущей эксплуатации».

 

Цены на землю и жильё неуклонно поползли вверх, иногда за неделю взлетая вдвое. Столичные и даже питерские, видавшие виды, риелторы, прослышав о чудном росте стоимости на недвижимость в глубинке, на севере от Москвы, срочно переориентировали свою деятельность на более выгодные места. Цены на квартиры в столице и Питере, без надлежащего присмотра за ними стремительно начали падать. Так продолжалось до самой зимы. Многие крестьяне из «новой экономической зоны», продав свои избы, подались в столицу, там же купив более-менее приличное жильё, и положив остаток денег в банк, начали осваивать новую городскую жизнь.

С наступлением осени, ненцы Большеземельской тундры, вместе с коми оленеводами, доложили о своей полной готовности. Вскоре заговорщиков, занимавшихся прокладкой маршрута и заготовкой корма, решено было отправить на своеобразный отдых, и они выехали к местам расположения своих стад. Не нужно думать, что многомесячный труд детей Севера был брошен на произвол. Нисколько не обращая внимания на скрытую шумиху вокруг их деятельности, по всему пути предполагаемого движения революционных масс, в места будущих стоянок прибыли новые группы тундровиков, заступившие на охрану корма, сбора дров и несения службы.

 

 

ГЛАВА II

 

Странный человек по имени Трифон. Вступление «меховых»

революционеров в Москву. Решение Джона. Любопытство москвичей.

Визит столичного мэра на Красную площадь. Оцепленный Кремль.

В резиденции Президента России.

 

08.01.20…

Трифон Иванович Сидорчук жил по строгому графику, и если с отбоем, иной порой, он мог пошалить, то утром всегда вставал, обходясь без будильника, ровно в шесть утра, независимо от того, на какое время переходила страна. Утро, после праздника, ничем не отличалось от ранее прожитых дней в этой добротной уютной квартире. По сложившейся привычке, из-под кровати извлекались десятикилограммовые гири, и начинался процесс гимнастики, включая последующее поочередное (левой-правой, левой-правой) крещение пудовой болванкой. После получасовых издевательств над своим телом, Трофим Иванович шёл в ванную комнату, холодной водой ополаскивал: лицо, шею и под мышками. Вытершись, и, придирчиво смотрясь в зеркало, иногда спокойно произносил: - Ничего, мы ещё поживём, поборемся.

 

Несмотря на свои пятьдесят два года, он выглядел довольно моложаво: седина отсутствовала, морщины только начинали отмечать свой путь на его лике, а мощный торс и такие же руки придавали его фигуре сходство с профессиональным борцом. Но Трифон только с виду был похож на увальня – на ногу он был очень скор. Переодевшись в спортивный костюм и надев кроссовки, он приступал к заключительной части своей ежедневной зарядки – бегу.

Обитал он один в отдельной двухкомнатной квартире, в угловом доме на перекрёстке улицы Неглинной и Театрального проспекта. В осенне-зимний период, как правило, мало зевак на улице, в отличие от остального времени года, когда он, бегая по одному и тому маршруту, ловил на себе удивлённые взгляды ровесников и ровесниц, даже примерно не могущих определить его истинный возраст. По пути ни с кем не общался, разве что здоровался с неотъемлемой частью городского пейзажа – старушками, сидящими в тени каштанов возле своего подъезда, и при его появлении, начинавших громко нахваливать неведомую холостячку.

 

Трифон вёл затворнический образ жизни: никто к нему не ходил, редкого проверяющего из коммунальной службы далее порога не пускал. Работал он, или не работал – неизвестно. Подростки из соседних подъездов, правда, донимали, дразня его на расстоянии: «Тришка, а, Тришка, побежали наперегонки! На спор, на мороженое…», но так они поступали лишь, когда Сидорчук выходил на улицу в пиджаке, потому как он постоянно носил на нём медаль «Ветеран труда», ставшей объектом нездоровых детских шуток. Трифон шутливо хмурил брови, и также наигранно бурчал ожидавшей ребятне: «Вот, я вас поймаю – уши надеру», после чего сорванцы, рассмеявшись, отступали от ветерана.

Сбежав с третьего этажа бегом (для «разогрева»), Трифон начал свой бег ускоренной трусцой по известному маршруту. Повернув за угол, он заметил развязанный шнурок на правой ноге. Приведя в порядок кроссовок, было рванул, но, увидев вдали странное шествие, заполонившее половину улицы, и растянувшееся на многие сотни метров – опешил.

 

- Странно. Очень странно, - подумал он, и, развернувшись, побежал назад; вбегая из-за угла в арку своего дома, почти споткнулся о бродячего пса. Тот, отскочив на несколько метров, мгновенно оскалился, подчёркивая, что готов за себя постоять.

Переходя на шаг, Трифон, оглянувшись, выругался, и сказал, обращаясь к псу:

- Ну, псина, у тебя и рожа! И почему ты бегаешь в центре города? Очевидно, у них плохо работает «Служба специальной утилизации», если такова вообще существует.

В ответ он услышал лишь глухое недовольное собачье ворчание. Это действительно был донельзя странный пёс. Большеголовый, более полуметра в холке, с шерстью густой и длинной, почти белого окраса спасавшей его, очевидно, от морозов и участковых милиционеров с дворниками, он чем-то смахивал на сибирскую лайку. Уже зайдя в подъезд, Сидорчук вспомнил породу собаки: чау-чау.

 

Вернувшись в квартиру, Трифон быстро переоделся. Налил кофе в небольшой термос. Наскоро приготовленный напиток и немного еды сложил в походную сумочку, где лежали необходимые вещи, и отправился выяснять цель беспричинной демонстрации.

Выйдя из-под арки, по обыкновению, Трифон первым делом оглянулся по сторонам, прощупывая цепким взглядом прилегающую территорию – ничего подозрительного не заметил. Быстро осмотрел близлежащие окна – никого. И хотя на новой квартире жизнь протекала спокойно, как у Христа за пазухой, он ни на минуту не терял бдительности.

Отметив, что пёс, о которого споткнулся, сидит на том же самом месте, Трифон быстрым шагом обогнул дом, и вышел к перекрёстку, к которому уже приближалась голова колонны. Остановившись, обернулся корпусом сначала влево, затем вправо; в этих неторопливых движениях чувствовалось некая настороженность. И если бы сейчас за ним кто-то специально наблюдал, то ему могло бы показаться, что эта настороженность – профессиональная.

 

Сидорчук неопределенно хмыкнул, увидев пса, старого знакомого, лениво бежавшего трусцой сзади, и остановившегося в трёх метрах от него. Пёс сел, словно ожидая команды, и смотрел неотрывно в глаза человеку.

- Какие же у тебя выразительные глаза! – откровенно удивился Трифон. - Наверное, недавно сбежал от хозяев – с виду ухоженный, не пуганый. Теперь хлебнёшь горя. А, почему ты, псина, увязалась за мной? Ответить не можешь? Ну, как хочешь!

На всякий случай, Сидорчук тщательно поочерёдно проверил подошвы добротных ботинок – ни во что не влез, а то пес, быть может, бежит за ним из-за чужого запаха? Но обувь была чиста. Он привычно пробежался взором по окнам жилых домов – скрип от множества оленьих, собачьих упряжек, и тысяч человеческих ног, проник в квартиры чудовищным незнакомым звуком, заставляя москвичей в оцепенении прильнуть к окнам.

 

От колонны отделилось несколько человек с красными флажками, и, выйдя на проспект, подобно автоинспекторам, перекрыли движение. Шоферы, выйдя из машин, в недоумении спрашивали друг у друга, что бы это значило? Ответа никто не знал, но, судя по людскому потоку, растянувшемуся по Неглинной улице на несколько километров, стало понятно – это надолго.

Тяжёлый пар поднимался над двигающейся колонной. На телескопических удилищах, прикреплённых к грузовым нартам, реяли полотнища дивных расцветок: от персиково-розового до ярко-оранжевого. От их пестроты у Трифона зарябило в глазах. «Прямо-таки Первомай расцвёл», - удивился он от необыкновенного обилия флагов.

Быстро сориентировавшись, и, отмечая воинский порядок, Сидорчук отметил, что странная процессия двигается правильными подразделениями по сто человек, соблюдая пеший строй: десять рядов по десять человек в шеренге. Он начал их считать:

- Раз, два, три, четыреста, пятьсот, шестьсот. Сколько же их будет?

 

Угадать было невозможно – насколько оказалась подвластна его взору улица, настолько же растянулась чудная демонстрация жителей Крайнего Севера и Сибири.

- Идут-то быстро и красиво. Но почему с луками, и арканами? Три тысячи сто, три-двести, три-триста…

В голове у Трифона возникло с десяток версий появления посланцев далёкого русского Севера, но все они тут же лопались, подобно отяжелевшим мыльным пузырям.

- И эту версию я допускаю, но луки, луки? Наличие огромного количества луков – не поддается никакой логике! В центре Москвы – луки со стрелами?! Всё-таки дивная страна – Россия!

Цифра уже достигла отметки десяти тысяч. Трифон переменил тактику счёта. Теперь он стоял, засунув руки в карманы, и на каждую сотню загибал палец. Отсчитав тысячу, доставал из сумки блокнот, и карандашом ставил чёрточку. Уже прошло двадцать три тысячи человек, уже морозец начал более настойчиво пощипывать щеки, а пешему строю – не видать: ни конца, ни края.

 

- Пора звонить шефу, - рассудил он. - Чувствую, что-то тут не совсем правильно происходит. Такое массовое мероприятие – и нет милицейского оцепления. Редчайший случай – всё на самоорганизации.

Краем глаза наблюдая за колонной, Сидорчук достал термос, и отхлебнул прямо из горлышка несколько глотков кофе. Горячая волна жидкости остановилась в желудке, изнутри теплом наполняя тело. Оглянувшись назад, он увидел дрожавшего пса, не сводящего с него глаз.

- Странная собака, - пробормотал он, продолжая косить глазом на гостей столицы. - Ну, ладно. - Трифон достал из сумки бутерброд из городской булочки, и колбасы, которой нельзя кормить даже животных, не говоря уже о людях. Он подманил едой к себе пса, так, чтобы не терять из виду колонну, и протянул ему, стараясь говорить, как можно дружелюбнее. - Держи, псина.

 

На тонком, скорее декоративном, ошейнике, он разглядел бирку, на которой сумел прочитать имя собаки – Джон.

- Сам ты – псина. У меня в городской квартире осталось девять медалей, - с тоской подумал Джон, смотря на щедрого мужчину, интеллигентного вида, но уже трижды обозвавшего его псиной. Пару раз вильнув для приличия хвостом, и, вытянув нос кверху, он вдыхал дразнящий запах незнакомой пищи. Обойдя вытянутую руку с неожиданным подарком, пёс потянулся к нему, тихо взвизгнул, подчёркивая своё доброжелательное отношение к чужому человеку, заискивающе лизнул пальцы Трифона, отметив про себя: «Чистоплотный мужик, и не трусливый, но запах исходит от него какой-то тонкий, изощрённый. Наши так не пахнут. Дворянин, наверное. Хозяин раньше любил говорить, мол, развелось теперь дворян, словно собак нерезаных. Только непонятно, кого из них, он подразумевал под нерезаными?».

Пес осторожно взял передними резцами бутерброд, потом один раз щёлкнул челюстями, вздохнул, и незаметно проглотил вкусную еду, словно кусочек рафинированного сахара. Сел напротив доброго человека, и тихо гавкнул, поднимая голову вверх, прося добавки.

 

Трифон развёл руками:

- Всё, брат, нет ничего больше.

Джон в ответ еле слышно просяще заскулил, медленно подполз к ногам и сел, не сводя глаз с нового покровителя. Но тот не обращая внимания на собаку, писал в блокноте, чему-то сильно удивляясь: «Тридцать две тысячи?!». Затем достал телефон, оглянувшись, нажал кнопку кодирования, стал говорить:

- Шеф, здесь такое дело, - он вкратце рассказал о количестве прибывших посланцев Севера, вооружённых луками, о десятке груженых нарт, следующих за каждой сотней.

Ответ поразил. Оказалось – в направлении Кремля, со стороны железнодорожных вокзалов, уже проследовало несколько идентичных людских потоков, правда, не таких массовых, и без снаряжения. Трифон получил указание стоять на «посту», пока не пройдёт последний человек из колонны.

 

Подъехав к перекрёстку, по встречной полосе, визгнули тормозами две патрульные машины ГИБДД. Гаишники вышли, удивлённо посмотрели вдоль колонны, проводили её взглядом, потом один из них вернулся к машине и начал по рации вызывать «Первого». Люди, стоявшие с флажками на дороге, перекинулись короткими фразами на неизвестном языке, и, оставив пост, влились в ближайшую сотню.

Новый раздражающий запах от людей, идущих по той стороне улицы, начал усиливаться, заставляя включаться вкусовые рефлексы. На морозе – и такие запахи – это безумие. Пёс обошёл Трифона, сел перед ним, и вопросительно гавкнул. Не получив ответа, он встал, повернулся и подошёл ближе к краю дороги – запах усилился. Больше терпеть не было сил. Запахи людей, их одежды, больших саней, гружённых рыбой, оленей, оленьих испражнений, сливались в один неповторимый, манящий дух – этот чудесный мир новых ощущений нельзя ни с чем сравнить, а, однажды услышав, никогда нельзя забыть. Кадык продолжал предательски пропускать пустую слюну. Он отдал бы что угодно, только ему разрешили бы влиться в неизведанный бушующий мир чарующих запахов. Где-то в глубине мозга появилась картинка: на лоджии его ждёт парующая миска, полная гречневой каши, сваренной на бульоне из куриных косточек.

 

Осмелев, выйдя на дорогу, он сел, и вдруг, повинуясь древнему инстинкту, завыл, подобно голодному волку, но сначала осторожно, потом полностью отдался проснувшейся родовой памяти. И полетела по улице Неглинной песнь удивлённого пса, утверждая её исполнителя в своём «Я». По ходу колонны, собаки отозвались на зов далекого родича, нарушив тишину, хранимую людьми, прибывшими за своим золотым руном.

Джон ещё ближе приблизился к идущей колонне, от неё его уже отделял какой-то метр. Осталось сделать всего лишь пару шагов, и он сольётся: с этой армадой вкусных запахов, с людьми в шкурах, несущих в себе соблазнительный щекотливый дух, с десятками собак, малая часть которых звала его с собой, остальные же злобно ворчали.

Вдруг человек, идущий в крайнем ряду, посмотрел на Джона, и резко хлопнул себя по левому бедру. Пёс, не задумываясь, автоматически выполнил команду – прыгнул и пошёл возле мужчины (с левой стороны), пытаясь, время от времени потереться о его ногу. Человек, сняв большущую меховую перчатку, почесал Джона между ушей. Пёс лизнул ласковую руку, радостно заскулил, просясь в этот необыкновенный строй. Собаки, идущие на поводках, сзади людей, глухо заворчали, негодуя на пришельца:

- Мы не для этого пришли за тысячи километров, чтобы всяких бездомных кобелей принимать в свою команду!

 

Джон, нисколько не обижаясь на них, понимая, что на их стороне сила, удивлённо спросил:

- А какая нужда заставила вас так далеко забраться?

Из коротких скорых ответов (а каждое животное попыталось ему ответить первым) Джон понял – перед ним колонна революционеров, состоящая из людей и собак, пришедших в каменный город бороться за то, что должно им всем принести свободу, и именно этот отряд, к которому он норовит пристать – самый лучший. Только в обрушившейся на него разноголосице, он так и не разобрался: кому воля больше нужна – собакам или их хозяевам?

Пёс забежал вперёд доброго человека, приласкавшего его, встал на задние лапы, сделал три шага навстречу ему.

- Я тоже хочу быть революционером. Мой пра-пра-пра-прадед был участником германской революции, кажется, восемнадцатого года. Возьмите меня с собой. Я знаю все окрестности, - произнёс он, и, опустившись на четыре лапы, пошел рядом с ним, лелея надежду на то, что его поймут.

 

Человек опять дружелюбно потрепал собаку со словами на незнакомом языке, и Джон по его глазам понял, что у него может появиться возможность стать настоящим революционером, если только они примут его в свою компанию, и хотя бы один раз в день будут кормить досыта. Собаки молча «проглотили» сведения об услышанных фактах истории, что подтверждало родословную прибившегося к ним столичного жителя. Лишь один вожак, так определил Джон, судя по его смелости общения с остальными четвероногими пришельцами, когда он приструнивал их, произнёс:

- Сейчас у нас новый твердый порядок: шаг в сторону – сразу порют, но если попадёшь на площадь, попытайся разыскать нас. Меня зовут Дао, и будь благодарен судьбе – тебя принял наш хозяин Тынанто. А если будешь дальше кичиться революционным прошлым своих родственников, то тебя, аристократа, быстро порвут борцы за свободу. Многие из нас, не то, чтобы дедов помнить – родителей своих никогда больше не видели после двух месяцев жизни.

 

Джон грустными глазами посмотрел на чужих собак, которым всё разрешается, при этом вспомнил, что с ним было, когда он попытался проявить самостоятельность, первый раз сбежав во время прогулки. Внимательно выслушав напутственное слово, и, кивнув головой в благодарность, он затем оглянулся на мужчину, поделившегося с ним своим бутербродом – тот продолжал стоять на том же месте, смотря прямо перед собой на колонну посланцев Севера. Пёс привстал на задних лапах, норовя подставить свою голову под руку человека из колонны. Уловка удалась, и Джон почувствовал тепло человеческой ладони на себе.

- Везёт мне сегодня на хороших людей, - подумал пёс, окончательно решив присоединиться к революционному войску.

 

Подобрав шаг, Джон без команды пошёл в ногу с Тынанто, словно на Чемпионате России. Он даже испытал толику спортивного азарта, понимая, что ему никак нельзя подвести своего нового друга. До него доносились восхищённые возгласы людей и их одобрительные поцокивания языком. Интонация чужой речи для неглупого пса проще любого запаха; не разобрав, что они говорят, понял – сегодня он в очередной раз взобрался на пьедестал. Джон несколько раз ловил на себе испытывающие взгляды Дао, а еще до него долетали обрывки собачьих разговоров о свободе, о том, как им всем после революции хорошо заживётся.

 

В глазах Джона мелькнула мимолетная искра тоскливого отчаяния. Чувство раздвоенности между долгом разумного пса и желанием узнать, что же это такое: настоящая свобода, покинуло его, уступив место, зарождающемуся где-то в области сердца, новому щемящему чувству знакомого восторженного полёта. Иногда ему снилось, что он летал подобно пустоголовым птицам. Но в своих снах он летал в одиночку, и рядом никогда не видел: ни летающих людей, ни собак. И всегда каждый полёт сопровождался бесконечным чувством свободы. Просыпаясь утром, Джон смутно вспоминал сон, силясь представить: кто смог объяснить бы ему, победителю многих выставок, почему вместе со сном пропадает свобода.

 

У хозяина, несмотря на образование, хватало ума только лишь на то, чтобы посмотреть в его печальные глаза, да почесать затылок между ушами. Что с них, людей, возьмёшь?! Разве они знают, какой он – собачий сон? У них же примитивное мышление! Они думают, будто нам снится один и тот же сон о вечном куске мяса, или о хозяйской ласке за порванные брюки посетителя, неожиданно вторгшегося без спроса на нашу территорию! Какой же скудный мир человеческих иллюзий и фантазий!

- Интересно, а зачем нужно больше свободы? - начал размышлять Джон. - И какая она – абсолютная свобода? Можно ли её сравнить со свободой после долгого сидения на поводке, когда с места срываешься, и мчишься так, что, кажется, даже ветер не сможет тебя догнать?

 

* * *

 

Между тем, голова процессии достигла военно-исторического музея, приблизившись к сердцу Москвы. От головы колонны вновь отделились несколько человек и наподобие регулировщиков начали руководить этим гигантским людским потоком, не обращая внимания на патрули ГИБДД, стоявшие в полной растерянности на дороге, вдоль продвижения, неизвестно откуда появившегося, огромного количества людей. Часть людского потока поворачивала вправо, обтекая древний неприступный Кремль. Основная же масса пришельцев, погонщики оленей, запряжённых в нарты, собачьи упряжки, послушно направлялись налево, растекаясь по площади, святой для каждого коренного москвича.

Милицейский наряд, подошедший со стороны храма, в растерянности остановился возле группы людей, стоявших на коленях перед высоким мужчиной, и вздымавших руки к небу.

- Молятся, что ли? - спросил сержант у своего напарника.

 

- Руки тянут к небу, значит, молятся. Сибирская делегация, наверное. Смотри – олени. Живые? Бардак!

- Что-то с утра больно большая делегация пожаловала, - с тревогой ответил старший наряда, в глубокой задумчивости, смотря, как приближающаяся колонна пеших людей в шубах до земли, начала быстро продвигаться вдоль Кремлёвской стены. - Позвонить бы надо в отделение, что-то мне не нравится эта постановка.

- Давай сначала у этого деда спросим, что здесь творится – не оказаться бы в дураках.

Вообще у милиционеров проскользнула мысль о репетиции перед началом съёмок исторического фильма. Ведь трудно поверить, чтобы в наше время, в сердце Красной площади, два десятка молодых мужиков молились, стоя на коленях, своим, или ещё каким-то Богам. Они подошли к стоящему мужчине.

 

- Здравствуйте! Сержант Горбаченко. Будьте любезны, объясните ситуацию, что здесь происходит?

Тот, не обращая внимания на стражей порядка, ударил деревянным резным посохом оземь:

- Здесь быть святилищу!

Напарник шепнул сержанту:

- Место по сценарию выбрано неплохое: посередине площади, и как раз напротив входа в Мавзолей.

Молящиеся, опустив, положили руки на колени, потупили вниз лица, и над площадью поплыл монотонный звук песнопения на непонятном языке, вливаясь в общий гул. Потом распорядитель повернулся к наряду милиции, и отрезал голосом, в котором звучала металлическая нотка предупреждения, не терпящая неповиновения: «Вы мешаете молиться Великому Тэнантомгыну7». Он был высок, по сравнению с людьми, заполняющими площадь. На безбородом лице, редкие свисающие усы выглядели довольно нелепо, зато его непроницаемые глаза светились непонятным огнём, точно дьявольский взгляд героя из какого-нибудь фильма ужасов. Из-под не застёгнутой шубы выглядывали многочисленные амулеты. Посмотрев высокомерно на липнущих милиционеров, он что-то проговорил на незнакомом языке. Молящиеся сибиряки мгновенно встали, оточили живым кругом стражей правопорядка, и направились в ту сторону, откуда, собственно, пришёл наряд.

 

7 Чукотское божество.

 

Подойдя к дальнему углу храма, милиционеры отметили скорость возводимых, непонятных человеческому разуму, сооружений. На месте будущей заставы, сибиряки, что-то пролопотали по-своему, круг разорвался, выпуская персон нон грата из своих объятий. Вслед себе, стражи услышали на чистом русском языке, без какого-либо акцента:

- Счастливого пути, господа менты!

Вытолканные, таким образом, милиционеры недоумённо оглядывались на площадь, где они должны были патрулировать, поддерживая порядок. Сержант обратился к своему напарнику:

- Ты, что-нибудь понял?

- Если бы я понимал – не пришёл бы в милицию работать…

 

Умелые, без суеты, скоординированные действия пришлых людей, свидетельствовали о великолепной подготовке, каждый человек знал своё место. Ещё лишь первые зеваки, с удивлением взирали на начало возведения бутафорской стены, а уже через 25-ть минут после того, как на площадь ступила нога первого посланца далёкого Севера, она стала уже походить на пёструю ярмарку. Прошёл ещё час. С высоты хорошо было видно огромное стойбище, поднимающееся, будто из-под земли, и чем-то похожее на гигантскую шахматную доску неправильной формы: чум – яранга.

Погонщики кончали осмотр своих подопечных – труден был переход по Европе с её реками и болотами – это не родная бескрайняя тундра с привычным ягелем. Над центром столицы одновременно взметнулся дикий предсмертный рёв десятков выбракованных оленей. Чёрный дым от разожженных костров скапливался возле стены Кремля, и по мере накопления, этот вал становился всё больше и больше, доходя почти до половины каменной ограды. Затем ветер подхватывал гребень огромной фантастической черной волны, переносил через стену, и уносил дальше гулять по Москве, пропитывая окрестности влекущим запахом жареного мяса.

 

* * *

 

Многое на своем веку видели эти древние стены, много раз они спасали слабого от сильного, давая силу духа русскому народу, но сегодняшняя сцена раскинувшегося на площади лагеря, буквально парализовала очевидцев, из числа слабонервных, высыпавших на стены Кремля.

Утром первого дня от Рождества Христова, люд московский, свободный от работы, посмотрев по телевизору экстренный выпуск новостей из сердца столицы, быстро собрался и поспешил к месту событий. Но даже самые проворные, из живших неподалеку, могли убедиться в правдивости фантастических новостей, разве лишь только из окон своих квартир, если позволял вид, потому что к 11-ти часам уже невозможно было: ни проехать, ни пройти, ни пробиться к Красной площади ближе, чем на сто метров. По внешней ее границе, в обе стороны от храма и музея, были сооружены баррикады из оленьих упряжек, груженных прессованной соломой в тюках и упакованных в полиэтилен. Конструкция из нарт, поставленных в три ряда, и в несколько слоёв связанные между собой тюки, представляли довольно-таки солидную преграду. Но если три отрезка современного фортификационного сооружения выглядели относительно не громоздкими, то на линии: храм Василия Блаженного – Константиноеленинская башня, возведенная стена на фоне Кремля выглядела чудовищным монстром, тем более что она была выше и шире остальных отрезков воздвигнутого укрепления.

 

Прибывшие местные жители, желая поучаствовать в невиданном доселе шоу, растекались вдоль Кремлевских стен. Между мостами, половина шоссе заполнилась людьми. Впоследствии очевидцы рассказывали о том гигантском количестве народа, примчавшегося на бесплатный спектакль (все так поначалу думали, надеясь на какую-нибудь дармовщину). Можно было и не поверить этим рассказчикам, но московский прямой телеэфир все подтвердил. Благодаря расторопности телевизионщиков, как столичных, так и заграничных каналов, весь мир, в мгновение ока, узнал о съёмке киноэпопеи неизвестного режиссёра. Поначалу думали – сейчас начнут восхищаться высоким мастерством работы Н. Михалкова. Но он – не мастер батальных сцен, а, судя по масштабам и экипировке, выходит, что здесь приложил руку Бондарчук-младший. Что ни говори, а «гены вещь упрямая»!

 

Слухи о предстоящих киносъёмках ползли по людскому морю, извращаясь, обрастая множеством новых версий, и, словно снежный ком, обрушивались на только что подошедших горожан, а народ все продолжал прибывать. Не говоря уже об отдельно взятой России, но и вся планета замерла в ожидании узнать – кто же автор и режиссер этого грандиозного проекта.

Движение через мосты недавно было перекрыто подразделениями ОМОНа.

Кремль оказался в тройном кольце осады. Первое кольцо – «меховая ограда», состоявшая из посланцев далекого Севера, охватывало Кремль по периметру от бастиона до бастиона, живой цепью – на один метр стены приходилось до 15-20-ти человек, вооруженных коротким копьем и луком со стрелами, а также у каждого второго – на поясе висел аркан. Возле каждых ворот, кроме Никольских, располагался, численностью до пятисот человек, мини-лагерь, ограждённый баррикадой, по методу возведенной стены вокруг Красной площади. Таким образом, все предполагаемые выхода из крепости были надёжно заблокированы. И так монолитна, и одержима единым духом была прибывшая «оленья» рать, окружившая за час Кремль, что свидетели, увидевшие эту картину, невольно пронизывались страхом.

 

Второе кольцо давно сомкнулось, и теперь постоянно расширялось за счет вновь прибывавших столичных жителей, желающих посмотреть на грандиозную киносъемку, а если повезет, то и быть задействованными в массовке.

Третье кольцо выглядело совсем жиденьким, потому как состояло из редкой цепи сотрудников органов внутренних дел.

Самое грубое надругательство произошло над Александровским парком, вся территория, которого превратилась в естественный, только неправильной формы, крааль, забитым гигантским стадом оленей, разделенных Троицким мостом на ездовых и «пищевых». С этой стороны Кремля, охрана находилась с внутренней стороны парка, вдобавок к каждому дереву по периметру сада была привязана собака – не то, что олень, человек при желании не смог бы проскочить мимо бдительной четвероногой стражи. Часовых, несших почётную службу у священного, для каждого россиянина, места, революционеры прогнали, объясняя им на родном языке свою задачу. И теперь каждые полчаса, возле вечного огня сменялся почетный караул, состоящий из двух молодых ополченцев.

 

* * *

 

Примерно в полдень, чтобы узнать настоящие обстоятельства визита, вернее, нашествия непрошеных гостей, явился мэр Москвы во главе делегации, состоящей из, высокопоставленных чиновников различных ведомств, включая МВД и ФСБ. Не сумев проехать на машинах, они попытались пешком преодолеть людское море со стороны ближайшей заставы, расположенной с южной стороны, между торговыми рядами и храмом. Через густой людской поток, почти с боем, делегация пробивалась строем в виде клина, в острие которого находилось не менее десятка телохранителей.

Движение народа вокруг Красной площади, по своей мощности напоминало Гольфстрим, но нужно взять еще в расчет и другой Гольфстрим – отток москвичей, удовлетворивших свое любопытство. Это течение было не таким огромным, но по напористости не уступало первому. Вся эта миграция взад-вперед, при виде сверху, походила больше на гигантский омут. Прорвавшись-таки, делегаты облегченно вздохнули – сто потов сошло, ведь шли пешочком, и вдобавок при таком впечатляющем нежелании своих соотечественников уступать им дорогу.

 

Мэр вытер платочком лицо, вздохнул, покачал головой, снял кепку, давая остыть голове, и во главе делегации направился к проему в соломенной стене. Подойдя к шлагбауму, представители власти остановились, увидели, и каждый по-своему оценил реакцию караула на их попытку войти в контакт. Мэра, подошедшего не более чем на полшага к импровизированной границе, не столько удивило поведение боевого заслона, сколько – непонятное, щемящее чувство беспокойства, внезапно охватившее его, при виде начавших приходить в возбуждение множества собак, находящихся на территории, уже бывшей, Красной площади. В воздухе вдруг непонятно остро запахло чем-то таежным, вначале показалось – отголоском соснового бора.

- Нет, не сосной, чем-то непонятным, далеким, и в то же время очень знакомым, - где-то в глубине души он знал – этот запах был совершенно недавно ему знаком и даже очень приемлем. Но в связи с обрушившейся бедой, или непонятно чем, мозг отказывался снабдить его нужной информацией. - Ладно, Бог с ними, с запахами.

(продолжение следует)

Часть третья: http://www.dzerghinsk.org/blog/skaz_o_tom_kak_pora_na_rus_prishla_ch_3/2017-08-07-1107

Ошибка в тексте? Выделите и нажмите Ctrl+Enter!

Теги: шаман, ОМОН, первомай, революционер, кремль, божество, Гольфстрим, Бондарчук, мэр, президент

Оставить комментарий

Комментарии:

Всего комментариев: 0
avatar